Записи из категории: фильмы

Космополис

Дон Делилло

Столица мира

Эта книга — вымысел. Имена, персонажи, места действия, события являются вымыслом автора и используются фиктивно. Любое совпадение с реальными событиями и местами или лицами, живыми или умершими, совершенно случайны.

Часть первая

2000 год

день в апреле месяце

Бессонница все чаще одолевала его, не один или два раза в неделю, а четыре или пять раз. Что он делает, когда это происходит? Он не предпринимает долгих прогулок до рассвета. Нет ни одного друга, которого он бы достаточно любил, чтобы потревожить его звонком. Что тут можно сказать? Ничего не скажешь, нет слов.

Он пытался читать, чтобы заснуть, но только становился еще бодрее. Он читал научную литературу и поэзию. Он любил короткие стихи, мгновенно напечатанные на пустом белом листе, ряды букв росчерком прожигали бумагу. Стихи придают смысл его существованию. Стихотворение обнажает вещи, которыми он, как правило, не готов делиться. Это был нюанс каждого стихотворения, по крайней мере для него, по ночам, эти долгие недели, один вдох за другим, во вращающейся комнате в верхней части триплекса (трехуровневой квартиры).

Он пытался спать стоя одну ночь, в своей комнате для медитации, но не был особо способен на это, не совсем монах, чтобы справиться с этим. Он обходился без сна и установил баланс, безлунное спокойствие, в котором каждая сила уравновешивается другой. Это было краткое изложение, небольшое отступление, маленькая пауза в суматохе неугомонных личностей.

Нет ответа на вопрос. Он пил успокаивающее и снотворное, но они сделали его зависимым, закрутили в тугую спираль. Каждое его действие было самокопанием (преследованием самого себя) и синтетикой. Тусклые мысли влекут за собой тревожные тени. Что он сделал? Он не консультировался с аналитиком в высоком кожаном кресле. С Фрейдом покончено, Энштейн следующий. Он читал сегодня вечером Теорию относительности на английском и немецком, но отложил книгу в сторону, в итоге, и лежал неподвижно, пытаясь восстановить способность сказать хоть слово, чтобы выключить свет. Ничего не существовало вокруг него. Был только шум в голове, временный проблеск мысли.

Когда он умрет, это не конец. Это миру конец.

Он стоял у окна и смотрел как занимается день. Взгляд шел через мосты, узкие и широкие проливы и дальше мимо городков и пригородов, как мера суши и неба, которую только можно назвать большим расстоянием. Он не знал, чего хотел. Это было еще ночью на реке, в первой половине ночи, и мертвенно-бледный туман колебался над дымовыми трубами на другом берегу. Он представил себе, как шлюхи скрываются за углом от света ламп сейчас, девки трясут задницами, другие виды архаичного бизнеса начинают шевелиться, торговцы овощами разворачивают свои тележки, разносчики газет выгружают товар с эстакад. Хлебные фургоны начнут пересекать город и несколько выбившихся из этого бедлама машин петляют вниз по авеню, из динамиков льются громкие звуки.

Величественная вещь, мост через реку, и солнце начинает бушевать за ним. Он смотрел как сотня чаек следует за качающейся баржей вниз по реке. У них большие сильные сердца. Он знал это несоответствие размера их сердец и их тел.

Он интересовался однажды и запомнил десятки деталей анатомии птиц. Птицы имеют полые кости. Он запомнил эти крайне важные вопросы всего за полдня.

Он не знал чего хотел. Затем узнал. Он хотел подстричься. Он постоял чуть дольше, наблюдая за полетом чайки и завихрениями воздуха, любуясь птицей, думая над этим, пытаясь узнать птицу, чувствуя крепкий серьезный удар этого прожорливого сердца мусорщика.

Он одел костюм и галстук. Костюм скрыл изгиб чрезмерно развитой груди. Он любил качаться по ночам, толкая тяжести, сгибая и делая жим лежа, стоически повторяя упражнение, это разрушает суматоху дня и необъяснимое влечение. Он ходил по квартире, сорок восемь комнат. Он делал это, когда чувствовал неуверенность и депрессию, шагая мимо плавательного бассейна, комнаты для карточных игр, тренажерного зала, мимо бассейна с акулами и кинозала. Он остановился у загона с борзыми и поговорил со своими собаками. Затем он пошел в крыло, где отслеживал курсы валют и исследовал отчеты. Йена выросла вопреки ожиданиям.

Он вернулся обратно в жилую половину, идя медленно теперь, и останавливаясь в каждой комнате, впитывая все что там было, пристально вглядываясь, сохраняя каждую крупицу энергии в лучи и волны.

Картины, которые висели, были в основном цветовыми пятнами и геометрическими объектами, большие полотна, доминировали в комнатах и висели в молитвенной тишине в атриуме, освещенные небесами, с высокими белыми картинами и струйкой фонтана. Атриуму присущи напряжение и неопределенность из-за чрезмерного пространства, нуждающегося в набожном молчании, чтобы увидеть и испытать все должным образом, храм легких шагов и сизых голубей, воркующих под сводами.

Ему нравились картины, и его гости не знали как смотреть на это. Белые картины были во-многом непонятны, вырезанные ножом плиты мукоидного цвета. Работа была гораздо более опасная, но не новая. Больше нет опасности в новом. Он ехал в мраморной холл в кабине лифта, в котором играл Сати.

Его простата была несимметрична. Он вышел на улицу и пересек проспект, затем обернулся и посмотрел на здание, в котором он жил. Он чувствовал сопричастность с ним. В нем было восемьдесят девять этажей, простое число, непримечательная оболочка из помутневшего тонированного стекла. Они делили края и границы, небоскреб и человек. Он был девятьсот футов высотой, самое высокое здание в мире, банальная продолговатая фигура, чье достоинство было только в его размере. Ему была присуща банальность, которая раскрывала себя со временем, становясь по-настоящему брутальным. По этой причине ему нравилось это здание. Он любил стоять и смотреть на него, когда чувствовал себя таким образом. Он чувствовал настороженность, сонливость и иллюзорность.

Ветер дул от реки. Он взял в руку свой органайзер и сделал для себя пометку об устаревшем качестве слова небоскреб. Это слово не несет свежего строения. Оно принадлежит к старому душевному трепету, увенчанные стрелками башни, о которых повествовали задолго до его рождения.

Сделанное руками строение, было объектом, чья самобытная культура уже почти утрачена. Он знал, что должен был избавиться от этого, как от мусора.

Башня дала ему силу и глубину. Он знал, чего хотел, стрижку, но простоял немного дольше в головокружительном шуме улицы и изучал массивность и масштаб башни. Одним из достоинств ее поверхности было скользить и отражать речные блики и имитировать прилив открытого неба. Была аура текстуры и отражения. Он пробежался глазами по всей его длине и почувствовал связь с ним, разделил поверхность и окружающую обстановку, которая вступила в контакт с поверхностью с обеих сторон. Поверхность отделяет внутреннее от внешнего, как две стороны одной медали, одно принадлежит другому в равной степени. Он думал о поверхности однажды, когда мылся в душе.

Он одел солнечные очки. Затем пошел обратно через проспект и приблизился к линии белых лимузинов. Там было десять автомобилей, пять в ряд на обочине перед башней, на Первой авеню, а пять выстроились на перекрестке лицом на запад. На первый взгляд машины были идентичны. Некоторые возможно были на фут или два длиннее, чем другие, в зависимости от деталей сборки удлиненной базы и определенных требований владельца.

Водители курили и разговаривали на тротуаре, без головных уборов в темных костюмах, источая настороженность, которая была бы очевидной, их глаза загорались на лицах, и они бросали свои сигареты, бросали непринужденные позы, завидев объект своего внимания.

Пока они разговаривали, в голосах некоторых слышались акценты. Одни ждали своих владельцев - инвестиционного банкира, агента по земельной собственности, владельца венчурной компании, владельца компании программного обеспечения, мирового магната спутникового и кабельного телевидения, вексельного брокера, медиа магната, ссыльного главу государства за разорение страны голодом и войной.

В парке на другой стороне улицы, были стилизованные кованные беседки, бронзовые фонтаны, с переливающимися на дне монетами. Человек в женской одежде выгуливал семь элегантных собак.

Ему нравилось то, что машины неотличимы друг от друга. Он хотел такую машину, потому что думал, что она была теоретически точной копией, невесомой несмотря на размер, скорее не объект, а идея. Но он знал, что это не так. Это было чем-то, что он сказал скорее для эффекта и не поверил в это ни на мгновение. Он поверил в это только сейчас. Он хотел машину не только из-за размера, как агрессивный, презирающий огромный мутант, пусткающий метастазы, стоит над всеми аргументами против нее.

Начальнику его службы безопасности нравился автомобиль за свою неприметность.

Длинные белые лимузины стали наиболее неприметными транспортными средствами в городе. Сейчас он ждал на тротуаре, Торвал, лысый и без шеи человек, чья голова кажется только что прошла технический осмотр.

"Куда?”, сказал он.

"Я хочу подстричься.”

"Президент в городе.”

"А мне плевать. Мне нужна стрижка. Мне нужно пересечь город.”

"Вы застрянете в пробке через четверть дюйма.”

"Можно подумать я знаю о каком президенте идет речь?”

"Соединенных штатов. Кордоны будут выставлены по всему городу”, сказал он. "Целые улицы будут стерты с карты города.”

"Покажи мне мою машину”, сказал он человеку.

Водитель распахнул дверь, готовый обежать сзади автомобиля до своей собственной двери, расстояние в 35 футов. Где шеренга белых автомобилей заканчивалась, параллельно входу в Японское Общество (американская некоммерческая организация, поддерживающая личности, фонды и корпорации, которые способствуют взаимопониманию, сотрудничеству Японии и США - примеч. переводчика), началась другая линия автомобилей, городские автомобили, черные или цвета индиго, и водители, ждущие членов дипломатических миссий, делегатов, консулов и атташе посольства.

Торвал сел впереди с водителем, где на приборной панели были экраны компьютеров и приборы ночного видения ниже на лобовом стекле и инфракрасная камера, помещенная на радиаторную решетку.

Шинер, его шеф по технологиям, ждал в машине, небольшого роста с мальчишеским лицом. Он не смотрел больше на Шинера. Он не смотрел в течение трех лет. Однажды взглянув, больше нечего было знать.

Ты знаешь его до мозга костей. Он носил свою бесцветную рубашку и джинсы и сидел в своей мастурбирующей позе.

"Что мы узнали потом?”

"Наши системы защищены. Мы непробиваемы. Нет вредоносных программ.” сказал Шинер.

"Так по крайней мере кажется.”

"Эрик, нет. Мы провели все тесты. Никто не сможет перезагрузить систему или манипулировать нашим сайтом.”

"Когда мы все это сделали?”

"Вчера. В комплексе. Наша команда быстрого реагирования. Нет уязвимых мест для проникновения. Наш страховщик сделал анализ угроз. Мы создали защитную зону от нападения.”

"Везде.”

"Да.”

"Включая автомобили.”

"В том числе, конечно, да.”

"Моя машина. Эта машина.”

"Эрик, да, пожалуйста.”

"Мы были вместе, ты и я, с младенческого возраста. Я хочу, чтобы ты сказал мне, что ты до сих пор способен делать эту работу. Целеустремленно.”

"Эта машина. Твоя машина.”

"Неустанно буду. Потому что я продолжаю слышать о нашей легенде. Мы все молодые и умные и были вскормлены волками. Но такой феномен как репутация – это тонкая вещь. Человек поднимается от одного слова и падает от другого слога. Я знаю, я спрашиваю не того человека.”

"Что?”

"Где была машина прошлым вечером, когда мы проводили тесты?”

"Я не знаю.”

"Где были все эти лимузины ночью?”

Шинер безнадежно погряз в суть этого вопроса.

"Я знаю, я меняю тему. Я мало спал. Я смотрю на книги и пью коньяк. Но что происходит со всеми этими длиннющими лимузинами, бороздящими пульсирующий город целый день? Где они проводят ночь?”



Космополис. Часть 1. Глава 2



Автомобиль столкнулся с пробкой прежде, чем достиг Второго авеню. Он сидел в мягком кресле с невысокой спинкой, в задней части салона автомобиля и рядом дисплеев. Отображалась мешанина данных на каждом экране, текущие символы и альпийские диаграммы, многоцветно пульсировали. Он впитывал этот материал пару долгих секунд, игнорируя звуки речи, которые исходили от лакированной головы. Там была даже СВЧ и кардиомонитор. Он смотрел в крутящуюся по сторонам скрытую камеру, а камера смотрела на него. Он должен был сидеть здесь в ограниченном пространстве, но теперь с этим покончено. Ему не нужно было ни к чему прикасаться. Он мог голосом привести большинство систем в действие или поднести руку к экрану и сделать его пустым.

Такси прижалось рядом, водитель нажал на клаксон. Это отозвалось сотнями других сигналов.

Шинер зашевелился в откидном сиденье рядом с баром, лицом назад. Он пил свежевыжатый апельсиновый сок через пластиковую соломинку, которая торчала из стакана под тупым углом. Он казалось насвистывал что-то в соломинку в промежутке между втягиванием жидкости.

Эрик сказал, "Что?”

Шинер поднял голову.

"У тебя бывает иногда такое чувство, что ты не знаешь что происходит?” сказал он.

"Должен ли я спросить что ты хотел этим сказать?”

Шинер сказал это сквозь свою соломинку, как через встроенное переговорное устройство.

"Весь этот оптимизм, веся эта шумиха и рост. Это случается как взрыв. То и это одновременно. Я вытянул руку и что я чувствую? Я знаю, есть тысячи вещей, которые ты анализируешь каждые десять минут. Схемы, коэффициенты, индексы, целые карты информации. Я люблю информацию. Это наша беспечная жизнь. Это гребаное чудо. И у нас есть смысл в жизни. Люди едят и спят в тени того что мы делаем. Но в то же время, что?”

Последовала долгая пауза. Он наконец посмотрел на Шинера. Что он сказал человеку? Это не прямое замечание, но жестоко и язвительно. Фактически он ничего не сказал.

Они сидели в пучине ревущих клаксонов. Было что-то в этом шуме, что он не хотел чтобы исчезло. Это был оттенок фундаментальной боли, плач настолько древний, что звучал как первобытный. Он подумал о людях в набедренных повязках, орущих ритуальные обряды, ячейки общества, основанные, чтобы убивать и есть. Сырое мясо. Это был зов, страшная нужда. Холодильник охлаждал напитки сегодня. Не было ничего убедительного в микроволновке.

Шинер сказал, "Есть какая-то особая причина того, что мы в машине, а не в офисе сейчас?”

"Как ты догадался, что мы в машине, а не в офисе?”

"Если я отвечу на этот вопрос.”

"Основываясь на каких предположениях?”

"Я знаю, я скажу что-то наполовину умное, но в основном пустое и ошибочное в некотором роде. Затем вам станет жалко меня, что я вообще родился.”

"Мы в машине, потому что я еду стричься.”

"Пригласи парикмахера в офис. Пусть подстрижет тебя там. Или пригласи парикмахера в машину. Подстригись и езжай в офис.”

"Стрижка это что. Ассоциации. Календарь на стене. Зеркала повсюду. Здесь нет парикмахерского кресла. Ничего не крутится, кроме скрытой камеры.”

Он сменил положение в кресле и проверил настройки камеры видеонаблюдения. Его изображение доступно почти все время, видео распространялось по всему миру из автомобиля, самолета, офиса и отдельных мест в его квартире. Но есть вопросы безопасности, и камера теперь работает по замкнутому контуру. Медсестра и двое вооруженных охранников постоянно следили за тремя мониторами в комнате без окон в офисе. Слово "офис” теперь устарело. Это пустое слово.

Он мельком взгялнул в окно слева от себя. У него заняло мгновение понять, что он знал женщину на заднем сиденье такси, что ехало рядом. Она была его женой двадцать два дня, Элис Шифрин, поэт который имел право крови на легендарную Шифрин, собирал богатство Европы и мира.

Он произнес заранее закодированную фразу Торвалу. Затем он вышел на улицу и постучал в окно такси. Она улыбнулась ему, удивившись. Она была одета в стиле середины двадцатых годов, точеные черты лица, большие и невинные глаза. Ее красота имела элемент отчужденности. Это было интригующе, а может быть и нет. Ее голова выдавалась немного вперед на тонкой длинной шее. Она неожиданно засмеялась, и ему нравилось как она положила палец на свои губы, когда хотела быть задумчивой. Ее поэзия была дерьмом.

Она скользнула глубже в такси, и он сел рядом с ней. Гудки стихли и возобновились с ритуальной цикличностью. Затем такси поехало по диагонали через перекресток в точке к западу от Второй авеню, где они достигли другого тупика, и Торвал трясся сзади.

"Где твоя машина?”

"Мы кажется потеряли ее”, сказала она. "Я бы предложила тебе проехаться.”

"Я не могу. Совершенно точно. Я знаю, что ты работаешь по дороге. А мне нравится такси. Я не сильна в географии и изучаю вещи спрашивая водителей откуда они родом.”

"Они пришли из ужаса и отчаяния.”

"Да, именно. Узнаешь о странах, где происходят беспорядки при поездке в такси.”

"Я не видел тебя какое-то время. Я искал тебя сегодня утром.”

Он снял очки для большего эффекта. Она посмотрела ему в лицо. Она смотрела непрерывно, фиксируя свое внимание. "Твои глаза голубые”, сказала она.

Он поднял ее руку и поднес к лицу, понюхал и лизнул. У сикха водителя за рулем отсутствовал палец. Эрик рассматривал обрубок, впечатляет, серьезная вещь, телесное увечье, что несет отпечаток истории и боли.

"Еще не завтракала?”

"Нет”, сказала она.

"Хорошо. Я бы съел что-нибудь жирное и требующее продолжительного жевания.”

"Ты никогда не говорил мне, что у тебя голубые глаза.”

Он услышал статичность в ее смехе. Он немного укусил ее большой палец открыл дверь, и вышел из такси на тротуар пошел к кофейне на углу.

Он сел спиной к стене, наблюдая как Торвал расположился рядом с входной дверью. Место было переполнено людьми. Он слышал случайные слова на французском и сомалийском, просачивающиеся сквозь окружающий шум. Кофейня была расположена в конце 47-й street. Темнокожие женщины в одежде цвета слоновой кости шли к изгибу реки к Секретариату ООН. Жилые высотки, которые называли Mole и Octavia. Там были ирландские няни, гуляющие с колясками в парке. И Элис, конечно, швейцарка или что-то типа того, сидела напротив за столом.

"О чем поговорим?” сказала она.

Он сидел перед тарелкой блинов и сосисок, ждал, когда кусок масла растопится и потечет, чтобы он мог использовать вилку, чтобы обмакнуть блин в вялый сироп, а затем смотрел как отметки, сделанные зубцами, медленно пропитываются сиропом. Он понял, что ее вопрос был серьезным.

"Нам нужна вертолетная площадка на крыше. Я приобрел права на воздушное пространство, но до сих пор есть разногласия по разделению на зоны. Разве ты не хочешь есть?”

Кажется еда заставила ее отодвинуться назад. Зеленый чай и тост стояли нетронутые перед ней.

"Удобная площадка для обстрела рядом с лифтом банка. Давай поговорим о нас.”

"Ты и я. Мы здесь. Можно вполне.”

"Когда мы снова собираемся заняться сексом?”

"Займемся, я обещаю” сказала она.

"Нет-нет, не сейчас.”

"Когда я работаю, ты видишь. Энергия очень ценна.”

"Когда ты пишешь.”

"Да”.

"Где ты это делаешь? Я искал тебя, Элис.”

Он увидел как Торвал пошевелил губами в тридцати метрах от него. Он говорил в микрофон у него в петлице. Он носил устройство за ухом. Гарнитура мобильного телефона висела на ремешке под пиджаком, недалеко от управляемого голосом огнестрельного оружия, чешского производства, другая эмблема международного развития района.

"Я вечно куда-нибудь заверну. Я всегда так делала. Моя мама имела обыкновение посылать людей, чтобы найти меня”, сказала она. "Служанки и садовники прочесывали дома и территории. Она думала, что я как в воду канула.”

"Мне нравится твоя мать. У тебя ее грудь.”

"Ее грудь.”

"Замечательные стоящие сиськи”, сказал он.

Он ел быстро заглатывая пищу. Затем он съел ее еду. Он думал, что может почувствовать как глюкоза насыщает клетки, питая другие потребности организма. Он кивнул владельцу заведения, греку из Самоса, который помахал из-за прилавка. Ему нравилось приходить сюда, потому что Торвал этого не хотел.

"Скажи мне вот что. Куда ты пойдешь теперь?” сказала она. "На встречу в кем-нибудь? К себе в офис? Где твой офис? Что именно ты будешь делать?”

Она посмотрела на него сквозь пальцы, пряча улыбку.

"Ты знаешь свое дело. Я думаю, это то, что ты делаешь” сказала она. "Я думаю ты посвятил себя знанию. Я думаю ты получаешь информацию и превращаешь ее во что-то колоссальное и ужасное. Ты опасный человек. Ты согласен? Пророк.”

Он смотрел, как Торвал прислонил руку к голове, слушая человека, говорящего в устройство в ухе. Он знал, что это устройство уже устарело. Это было устаревшей структурой. Может быть пистолет пока еще не устарел. Но слово само по себе унесло ветром.

Он стоял у машины, припаркованной незаконно, и слушал Торвала.

"Сообщение из центра. Есть реальная угроза. Не расходиться. Это означает проезд через город.”

"У нас многочисленные угрозы. Все заслуживает доверия. Я все еще стою здесь.”

"Не представляет угрозы для вашей безопасности. Для него.”

"Кто это такой?”

"Президент. Это означает, что проезда через город не будет, можем весело провести день, с печеньем и молоком.”

Он обнаружил, что присутствие дородного соседа Торвала было провокацией. Он был коренастный и узловатый. У него было тело тяжелого погрузчика, он то стоял, то сидел на корточках. Его манера держать себя была тупой провокацией, с серьезной настороженностью, что коренастые мужчины приведут задачу в исполнение.

"Люди по-прежнему стреляют в президентов? Я думал есть более привлекательные цели”, сказал он.

Он подбирал охранников с устойчивым темпераментом. Торвал не соответствовал шаблону. Временами он был ироничным, временами слегка презрителен к стандартным процедурам. Затем его голова. Было что-то в его бритой голове и неправильной посадке глаз, что несло вывод о прочно укоренившимся гневе. Его работа состояла в том, чтобы быть избирательным относительно его конфронтации, а не поголовно ненавидеть безликий мир.

Он обнаружил, что Торвал прекратил звать его мистер Паркер. Он никак не звал его сейчас. Это упущение оставляло достаточное место в характере человека, чтобы плохо работать.

Он осознал, что Элис ушла. Он забыл спросить, куда она направляется.

"В следующем квартале есть два парикмахерских салона. Раз, два.” сказал Торвал. "Нет необходимости ехать через весь город. Обстановка нестабильная.”

Люди спешили мимо, другие спешили уйти с улицы, бесконечное число неизвестных лиц, двадцать одна жизнь в секунду, как состязание по спортивной ходьбе отражались в их лицах и цветах кожи, брызги краткого бытия.

Они были здесь, чтобы показать, что ты не должен смотреть на них.

Майкл Чин сидел сейчас в откидном кресле, его валютный аналитик, спокойный образец определенного размера беспокойства.

"Я знаю эту улыбку, Майкл”.

"Я думаю йена. Я имею ввиду есть основания полагать, что мы, возможно, инвестируем слишком опрометчиво.”

"Пора повернуть назад.”

"Да. Я знаю. Так всегда.”

"Опрометчиво ты думаешь, видишь.”

"То, что происходит, нет в диаграммах.”

"Есть в диаграммах. Ищите усерднее. Не доверяйте стандартным моделям. Думайте шире, вне границ. Йена утверждается. Прочитайте. Затем скачок.”

"Мы делаем ставки здесь по-крупному.”

"Я знаю эту улыбку. Я хочу уважать ее. Но йена не может подняться выше.”

"Мы заимствуем огромные, огромные суммы.”

"Любое нападение на границы восприятия покажется на первый взгляд безрассудством.”



Космополис. Часть 1. Глава 3

"Ну же, Эрик. Наши гадаем по-напрасну.”

"Твоя мать с улыбкой обвиняет отца. Он обвиняет ее. Есть в этом что-то роковое.”

"Я думаю нам надо все урегулировать.”

"Она думала, что должна записать тебя на специальные консультации.”

У Чина была ученая степень по математике и экономике, и был до сих пор как ребенок, с выбритой панковской полосой в волосах, по настроению крашенный в свекольно красный цвет.

Двое мужчин разговаривали и принимали решения. Это были решения Эрика, которые Чин обиженно записывал в свой органайзер, а затем синхронизировал с системой. Машина двигалась. Эрик смотрел на себя на овальном экране ниже скрытой камеры, пробежавшись большим пальцем по линии скулы. Машина останавливалась и двигалась, и он неожиднанно для себя осознал, что он только что провел пальцем по линии скулы, а секундой или двумя позже он увидел это на экране.

"Где Шинер?”

"По дороге в аэропорт.”

"Почему у нас все еще есть аэропорты? Почему они называются аэропорты?”

"Я знаю, что не могу ответить на твой вопрос, чтобы не потерять твое уважение”, сказал Чин.

"Шинер сказал, что наша сеть безопасна.”

"Так и есть.”

"Безопасна от проникновения.”

"Он лучший в поиске дыр.”

"Тогда почему я вижу вещи, которые еще не произошли?”

Пол лимузина был из каррарского мрамора, из карьеров, где Микелянджело стоял пол тысячелетия назад, касаясь кончиком пальца яркого белого камня.

Он посмотрел на Чина, свободно сидящего в своем откидном кресле, потерявшегося в несвязных мыслях.

"Сколько тебе лет?”

"Двадцать два. А что? Двадцать два.”

"Ты выглядишь моложе. Я всегда был моложе, чем все вокруг меня. Однажды все это начало меняться.”

"Я не чувствую себя моложе. Я чувствую себя потерянным. Я думаю, я готов бросить, особенно, бизнесс.”

"Положи пластинку жвачки в рот и старайся не жевать ее. Для кого-то твоего возраста, с твоими способностями, есть только одна вещь в мире, которой стоит заниматься профессионально и интеллектуально. Что это, Майкл? Взаимодействие между технологиями и капиталом. Неделимы.”

"Старшая школа была последней настоящей проблемой”, сказал Чин.

Автомобиль продрейфовал в тупик на Третьей авеню. По инструкции водителю нужно было двигаться вперед через заблокированные перекрестки, а не робеть.

"Я читал стихотворение, в котором крыса становится денежной единицей.”

"Да, это было бы интересно”, сказал Чин.

"Да. Это повлияло бы на мировую экономику.”

"Только имя. Лучше, чем дон или квача.”

"Имя говорит все.”

"Да, крыса”, сказал Чин.

"Да. День завершился снижением крысы против евро.”

"Да. Есть растущая обеспокоенность тем, что российская крыса будет девальвирована.”

"Белые крысы. Подумай об этом.”

"Да. Беременные крысы.”

"Да. Большая распродажа беременных русских крыс.”

"Британия конвертируется в крысу”, сказал Чин.

"Да. Тенденция объединения в универсальную валюту”.

"Да. США устанавливает стандарт крыс.”

"Да. Каждый американский доллар обменивается на крыс.”

"Мертвых крыс.”

"Да. Накопления мертвых крыс зовется мировой угрозой здоровью.”

"Сколько вам лет?” сказал Чин. "Теперь вы не моложе, чем все остальные.”

Он посмотрел мимо Чина на поток чисел, бегущий в обратном направлении. Он понимал, сколько это значит для него, список и отражение данных на экране. Он изучал образные диаграммы, которые вводили в игру органические модели.

Странно, эти цифры и диаграммы собрали в себе всю неконтролируемую человеческую энергию, каждое сильное желание, всю тяжелую круглосуточную работу.

Все это свелось к понятным единицам на финансовых рынках. Информация сама по себе - эмоциональна и раскалена добела, динамический аспект идущей жизни. Она красноречивее алфавитов и числовых систем, заключенная в цифру, выраженная в «нуле», информация это закон – определяющий дыхание жизни миллиардов людей на планете. В этом состоит изменение, подъем и эволюция всех живых существ на земле.

Машина тронулась с места. Он увидел салон красоты справа, на северо-западном углу "Filles и Garcons”. Он чувствовал, что Торвал заранее ждет приказа остановить машину.

Он мельком взглянул на витрину второго салона, чуть впереди от предыдущего, и произнес кодовую фразу в переговорное устройство. На приборной панели вспыхнул сигнал. Машина начала останавливаться перед фасадом жилого дома, стоящего между двумя салонами. Он вышел из машины и вошел в арку, не дожидаясь пока привратник дотащится до телефона. Он зашел во двор, мысленно представляя, что в нем тенистые деревья бересклет и лобелия, напоминающие темную звезду колеус. Он не мог вспомнить латинскиеназванияэтих деревьев, но знал, что вспомнит их в течение часа или в глубине следующей бессонной ночи.

Он прошел под сводчатыми арками из белых гортензий и затем вошел в само здание.

Через минуту он был в ее квартире.

Она коснулась его груди, очень драматично, пытаясь осознать, что он на самом деле здесь, и он реален. Спотыкаясь и цепляясь друг за друга, ударяясь обо все, что стояло на пути - они двигались к спальне. Она никак не могла снять одну туфельку, ему пришлось снять и отбросить ее. Он прижал ее к расписанной графитом стене, минималистическому рисунку, выполненному в течении нескольких недель двумя художниками.

Они занимались любовью в одежде, не в силах раздеться, пока не закончили.

"Я должна была тебя ждать?”

"Я просто проходил мимо.”

Раздеваясь, они стояли по разные стороны кровати, снимая последнюю одежду.

"Слышала ты женился? Мило. Я рада. Я вроде читала об этом...”

Она ничком легла на кровать и положив голову на подушку и смотрела на него.

"Или я видела об этом по телевизору?”

"О чем?”

"О чем? О свадьбе. Странно, что ты не сказал мне.”

"Нет ничего странного.”

"Нет ничего странного? Такие собитыя,” сказала она. "Твой свадьба одна из шикарнейших в старой Европе.”

"За исключением того, что я гражданин мира с парой нью-йоркских яиц” Он сжал их рукой и потряс..

Он лег на кровать, разглядывая раскрашенную бумажную лампу, повешенную под потолком.

"Сколько миллиардов у вас на двоих?”

"Она поэт.”

"Так вот она кто? Я думала она Шифрин.”

"Она и то, и другое.”

"Богатая и хрустящая как банкнота. Она позволяет тебе прикоснуться к ее личному состоянию?”

"Ты отлично выглядишь сегодня.”

"Для тех кому сорок семь, наконец-то понимаешь в чем ее проблемы.”

"В чем?”

"Жизнь слишком современна. Сколько лет твоей супруге? Неважно. Я не хочу знать. Прикажи мне заткнуться. Еще один вопрос. Она хороша в постели?”

"Я еще не знаю.”

"Вот в чем беда со старыми деньгами”, сказала она. "А вот теперь скажи мне заткнуться.”

Он положил руку на ее ягодицы. Они лежали какое-то время в тишине. Она была выжженной блондинкой по имени Диди Фанчер. "Я знаю кое-что, что ты бы хотела знать”, сказал он.

"Что?”

"У частного коллекционера есть картина Ротко, у меня есть конфиденциальная информация об этом. Скоро об этом станет известно всем.”

"Ты видел ее?.”

"Да, я видел ее.Три или четыре года назад.. И картина блестящая.” сказал он."А что по поводу часовни?Как на счет нее?”

"Я думала о часовне.”

"Ты не можешь купить чертову часовню?? .”

"Откуда ты знаешь? А... ты связывался с настоятелем .

"Я думал ты будешь в восторге от картины. У тебя нет Ротко. Ты ее всегда хотела. Мы говорили об этом.”

"Сколько картин в его часовне?”

"Я не знаю. Четырнадцать, пятнадцать.”

"Если они продадут мне часовню, я оставлю картину в неприкосновенности. Скажи им.”

"В неприкосновенности, где?”

"В моей квартире. Там достаточно свободного места. Я могу еще расширить пространство.”

"Но людям нужно видеть ее.”

"Тогда позволь людям купить ее. Пусть превзойдут меня.”

"Прости что так стервозно говорю. Но часовня Ротко принадлежит миру.”

"Она моя если я куплю ее.”

Она потянулась назад и убрала его руку со своей задницы.

"Сколько они хотят за нее?”- спросил он.

"Они не хотят продавать часовню. И я не хочу давать тебе уроки самоотречения и социальной ответственности. Потому что и на минуту не поверю, что ты такой неотесанный как говоришь.”

"Ты поверила бы в это. Ты поняла бы то, как я думаю и действую, если бы я был выходцем из другой культуры . Если бы я был карликовым диктатором,” сказал он "Или кокаиновым наркобароном откуда-нибудь из фантастических тропиков. Ты бы полюбила это, не так ли? Ты бы дорожила достатком, а это - мономания. Такими людьми восхищаются такие как ты. Но должна быть диференциация, то что они пахнут и выглядят так же как ты, вводит в заблуждение

Он приблизил руку к ее лицу. -

" Здесь лежит Диди. Введенная в заблуждение старым пуританизмом.”

Он лег на живот. Они лежали так близко, что касались бедрами друг друга. Он лизнул ее ухо и нежно зарылся лицом в ее волосы. После чего спросил : " Сколько?"



Космополис. Часть 1. Глава 4

Что такое деньги???Доллар, милион...

"За картину?”

"За что угодно.”

"У меня есть два частных лифта. Один из них запрограммирован играть отрывок из концерта Сати и двигаться со скоростью одной четверти от нормальной. Это правильно для Сати, этим лифтом я пользуюсь, когда я в определенном настроении, скажем, в неуравновешенном состоянии. Это успокаивает меня, делает меня целостным.”

"Что играет в другом лифте?”

"Брута Фес.”

"Кто это?”

"Суффийская звезда рэпа. Ты не знаешь кто это?”

"Нет.”

"Назначь цену деньгам и сделай меня врагом народа, реквизируй этот второй лифт.”

"Деньги за картины. Деньги за что угодно. Я должна научиться понимать что такое деньги”, сказала она. "Я выросла в комфортных условиях. Мне потребовалось время, чтобы понять , что такое деньги и увидеть их. Я начала смотреть на них. Внимательно рассматривать купюры и монеты. Я узнала как зарабатывать деньги и тратить их.

Я почувствовала удовлетворение. Это сделало меня человеком. Но больше о деньгах я ничего не знаю.”

"Я теряю деньги тоннами в день. Многие миллионы. Делаю ставки по отношению к йене.”

"Разве в Японии сейчас не ночь?”

"Валютные рынки никогда не закрываются. Никкей работает весь день и всю ночь. Все крупнейшие биржы мира. Семь дней в неделю.”

"Я упустила это. Я много пропустила. Сколько миллионов?”

"Сотни миллионов.”

Она задумалась….

Спросила шепотом: "Сколько тебе лет? Двадцать восемь?”

"Двадцать восемь”, ответил он.

"Я думаю, ты хочешь получить Ротко. Дорого. Но, да. Тебе он совершенно необходим.”

"Почему?”

"Он напомнит тебе, что ты еще жив. В тебе есть что-то, что чувствительно к тайнам.”

Он провел пальцем меж ее ягодиц и сказал - "Тайны….”

"Разве ты не видишь себя в каждой картине, которая тебе нравится? Ты видишь как сияние течет сквозь тебя. Ты не можешь это анализировать или ясно говорить об этом. Что ты делаешь в этот момент? Ты смотришь на картину на стене. И все. Но это заставляет тебя чувствовать себя живым и кричит тебе - "да, ты здесь”. И у тебя появляется жизненное пространство, которое глубже и приятнее, чем ты думал.”

Сжав пальцы, он начал ласкать ее между бедрами, двигая ими туда и обратно.

"Я хочу, чтобы ты пошла в часовню и сделала предложение. Во что бы то ни было. Я хочу все, что там есть. Стены и все остальное.”

Какое-то время она не двигалась. Потом расслабилась, ее тело легко подалось на ласки его руки.

Он смотрел как она одевается. Одевалась она быстро, думая о делах, которые нужно завершить, которые он прервал своим появлением. Просовывая руки в рукава она выглядела в этот момент более унылой и грустной.

Он искал причину чтобы начать презирать ее.

"Я помню, что ты однажды сказала мне”

"Что?”

"Талант более эротичен, когда растрачивается в пустую.”

"И что я этим хотела сказать?” сказала она.

"Ты имела в виду, что я был чрезвычайно работоспособен. Да, талантлив. В бизнесе, в личном плане, в организации моей жизни в целом.”

"Я имела в виду и занятия любовью тоже?”

"Я не знаю. А ты это имела в виду?”

"Ну не чрезвычайно работоспособный. Но ты талантливый и обладаешь располагающей харизмой, когда одет, раздетый – ты имеешь еще один талант, я полагаю.”

"Но ты кое-что забыла о себе. Или ничего не забыла. Вот в чем суть”, сказал он.

"Весь этот талант и драйв использован. Неизменно направлен во благо.”

Она искала потерянную туфельку.

"Но это больше не так”, сказала она.

Он наблюдал за ней. Он не думал, что его может что-то удивить, особенно женщина, вот эта женщина, которая научила его как выглядеть, как стать обаятельным, харизматичным.”

Она наклонилась к постели и выдернула туфлю из-под одеяла, которое сползало на пол.

"С каких это пор сомнения начали входить в твою жизнь?”

"Сомнения? Какие сомнения?” спросил он.

"Нет никаких сомнений. Никто больше не сомневается.”

Она одела туфельку и поправила юбку.

"Ты начинаешь думать, что сомневаться гораздо более интересно, чем действовать, ведь сомнения требуют гораздо больше мужества.”

Она до сих пор говорила шепотом, а теперь отвернулась от него.

"Если это делает меня сексуальнее, куда же ты собрался?”

Она собиралась ответить на телефонный звонок.

Он одел один носок, когда его осенило, он вспомнил латинское название того куста - Gleditsia triacanthos. Он знал, что название само придет к нему, и оно пришло. Ботаническое название дерева во дворе. Gleditsia triacanthos. Гледичия трехколючковая.

Теперь он почувствовал себя лучше. Он знал кто он, и потянулся за рубашкой, быстро одеваясь.

Торвал стоял за дверью.

Когда он вышел, они не встретились с ним взглядами. Они вошли в лифт и поехали в вестибюль в молчании. Он позволил Торвалу выйти первым и проверить территорию. Он должен был признать, что Торвал делал свое дело хорошо, с мягкой грацией в движениях, дисциплинированно и чисто. Они прошли через двор и вышли на улицу.

У машины Торвал напомнил ему про стрижку, и про салоны, которые находились по ту и другую сторону от них, всего в нескольких ярдах.

Затем его глаза стали холодными и спокойными. Он услышал голос в наушнике. Повис момент напряженного ожидания.

"Угроза безопасности "синяя”, сказал он наконец. "Человек убит.”

Водитель держал дверь открытой. Эрик не посмотрел на водителя. Были времена, когда он думал, что может и посмотреть на водителя. Но он не сделал этого до сих пор.

Убитый человек был Артур Рапп, управляющий директор международного валютного фонда. Артур Рапп только что был убит в Nike в Северной Корее. Это случилось минуту назад. Эрик уже видел, как такое случалось, с навязчивой периодичностью. Его машина ползла к Лексингтон авеню. Он ненавидел Артура Раппа. Он ненавидел его, еще не встретившись с ним. Это была чистой воды кровная, методичная ненависть, основанная на различиях в теории и интерпретации. Затем он встретил этого человека и возненавидел его лично, всем сердцем.

Он был убит в прямом эфире канала Money Channel. Это случилось после полуночи в Пхеньяне, он двал последние комментарии в интервью для аудитории в Северной Америке, после исторического дня и исторической ночи церемоний, приемов, обедов, речей и тостов.

Эрик смотрел, как он подписывает документ на одном экране и готовится умереть на другом.

Человек, в рубашке с короткими рукавами, вошел в студию и перед телекамерами начал наносить удары Артуру Раппу в шею и лицо. Артур Рапп схватил этого человека и прижал к себе, словно хотел привлечь его поближе, как будто хотел поделиться секретом. Они упали вместе на пол, запутавшись в шнуре микрофона журналистки. Она упала вместе с ними, гибкая женщина, чья юбка с разрезом задралась на бедро, которое и стало центром обозрения…..

Клаксоны трубили на улице.

На одном экране был крупный план.

На нем мясистое лицо Артура Раппа скривилось от шока и боли. Лицо напоминало мятые овощи. Эрик хотел, чтобы они показали это еще раз. Покажите же еще раз. И они, конечно, показали, и Эрик знал, что они будут повторять это еще раз ночью, до тех пор, пока сенсация не исчерпает себя или пока весь мир не увидит это. Эрик знал, что сможет снова и снова пересмотреть этот сюжет из новостей о Раппа и втянутой в это убийство женщине. Он записал это на двд, и мог часами сидеть и ждать, когда ее убьют в этом кровавом водовороте из ножа, конечностей, порезанных сонных артерий, среди какофонии звуков из криков убийцы, звонящего сотового у него на поясе и раздававшихся булькающих стонов умирающего Артура Раппа.

Автобус заблокировал проезд через улицу. Это был двухэтажный автобус, выхлопные газы вырывались из под днища автобуса и ряд несчастных людей на ощупь спускались с верхнего яруса, это были шведы и китайцы, с сумками на поясе, набитыми деньгами.

Майкл Чин все еще сидел в откидном кресле лицом назад. Он слушал аудио-отчет об убийстве, но не повернулся, чтобы посмотреть на экраны.

Эрик посмотрел на него, удивляясь, была ли сдержанность молодого человека формой моральной строгости или глубокой апатии, которая не была пронизана размышлениями о сексе или смерти.

"Пока тебя не было”, сказал Чин. ”Было сообщение, что потребительские расходы в Японии упали.”, говорил он дикторским голосом. "Растут сомнения в экономической мощи страны.”

"Видишь. Именно это я и говорил.”

"Прогнозируют падение йены. Йена немного ослабеет.”

"Итак. Видишь. Это случится. Ситуация меняется. Йена не поднимется выше.”

Торвал подошел к окну машины. Эрик опустил стекло. Окна должны быть открыты.

Торвал сказал, "Можно замечание?”

"Да.”

"Рекомендуется дополнительная безопасность.”

"Ты не рад этому?”

"Во-первых, угроза президенту.”

"Ты уверен, что можешь справиться с чем угодно.”

"Теперь еще это нападение на управляющего директора.”

"Примите их рекомендации.”

Он поднял окно. Что он чувствует при этих словах о дополнительной безопасности? Он чувствовал оживление. Смерть Артура Раппа внесла оживление. Предстоящий обвал йены оживил деятельность.

Он посмотрел на дисплеи. Они располагались на равном расстоянии от заднего сидения, плоские плазменные экраны разного размера, некоторые из них были объединены в группу, некоторые другие показывали, что происходит в других отсеках. На группе экранов отображалась видео-скульптура, красивая и воздушная, с многогранным потенциалом, каждый экран мог поворачиваться, складываться или работать отдельно от других.

Он любил сидеть в тишине. Сейчас, из за автобуса они были вынуждены стоять в этой глухой пробке. Казалось их поглощает темный смог. Какой то нищий в плаще из упаковочной пленки, пытался забраться в салон автобуса. Звуки города висели в воздухе. Сирены пожарных машин, звуки от проезжающих атомобилей, убивающий монотонный шопот проходящих мимо людей. Обычный день большого города.

Он чувствовал, что его настроение поднимается. Он открыл люк на крыше и высунул голову. Здания банков возвышались над улицей. Они были незаметны, несмотря на свой размер, их тяжело увидеть, такие повседневные и однообразные, высокие, чистые, абстрактные, со стандартными фасадами, высокие здания, похожие друг на друга. Ему нужно было сконцентрироваться, чтобы увидеть их.

Они выглядели пустыми отсюда. Ему понравилась эта идея. Они были построены как последние высокие здания, построены пустыми, с целью приблизить будущее. Они были концом внешнего мира. Они точно не принадлежали этому миру. Они из будущего, вне географии, осязаемых денег и людей, которые их копят и считают.

Он сел и посмотрел на Чина, который кусал заусенец на пальце. Он смотрел как Чин это делает. Это было еще одной ужасной привычкой Чина. Он грыз, стиснув зубы на заусенце, затем грыз сам ноготь, его основание, ногтевую лунку, было что-то ужасное и атавистическое в этой сцене. Не рожденный Чин, свернувшийся в позе эмбриона, страшный маленький гуманоид, грызущий ногти.



Космополис. Часть 1. Глава 5.

Почему заусенец назвали заусенцем? Это модификация слова "заусеница”, из средневекового английского языка, Эрик знал из древнеанглийского, что корни слова уходят в муки и боль.

Чин испортил воздух. Тут же сработала система вентиляции. Затем в дорожной пробке появился просвет и машина рванула и качнувшись, повернула с визгом вокруг автобуса и пересекла авеню. Продавец тако мрачно наблюдал за происходящим. Машина виляла над бордюром, издавая рычащие звуки. Глаза Чина вылезли из орбит от страха, пока автомобиль проносился по Парк авеню, нереально длинной и безлюдной.

"Самое время чтобы поработать.”

"Да, ты прав.”

"Ты не знаешь что делать? Мы оба знаем.”

"Да.В офисе много работы. Мне нужно просчитать все наперед и найти соотношения.

"Ничего не соотносится, но должно. Это диаграмма, я должен это увидеть, догадаться. Я должен просчитать курсы валют. Даже не знаю, это может занять много времени, возможно, до рассвета.”

"Мы не можем ждать рассвета. "

"Мне нужно сделать все здесь и сейчас. Чтоб не терять времени. Ты будешь счастлив. Во сне я понял, что вся суть во временных циклах. Годы, месяцы, недели, проведенные . Все изощренные и хитрые схемы я понял. Всю математику девальвации и возростания курсов я соотнес с временными циклами и историей. Затем нужно начинать поиск в почасовых циклах. Потом, в этих долбанных минутах. В итоге добраться до секунд.”

"Ты видишь это в развитии личинок фруктовых мух и сердечных приступах. Для работы все силы хороши."

" Я так устал, что даже не могу жевать еду"

" Ты не можешь здесь остаться"

"Мне нравиться здесь."

"Нет, тебе здесь не нравится."

"Мне нравится рыться в прошлом."-сказал Чин своим дикторским голосом. "Он умер при жизни, на работе. Game over."

Он хорошо себя чувствовал. Он чувствовал себя лучше, чем на днях, или неделей раньше, а может и дольше. Он увидел Джейн Мелман на другой стороне улицы. Она была его финансовым директором. Джейн была одета в шорты для бега трусцой и обтягивающий топ. Она бежала вприпрыжку. Она остановилась в заранее назначенном месте напротив бронзовой статуи. Она посмотрела в направлении Эрика, прищурившись пыталась определить был ли это его лимузин или нет. Он знал, что она ему скажет, как поприветствует его, слово за словом и он ждал пока услышит это. Он практически физически слышал ее речь с акцентом. Он любил просчитывать все наперед, знать, что будет дальше. Это помогало ему выбрать правильную модель поведения с теми или иными людьми.

Чин выскочил из машины, едва они пересекли Парк Авеню. На середине дороги, прямо на разделительной полосе стояла женщина в сером спандексе, которая держала в руках дохлую крысу, высоко подняв ее. Наигранное спокойствие. Загорелся зеленый свет и движение началось снова. На зданиях повсюду были выгравированы названия финансовых учреждений, это были бронзовые, стеклянные или же из сусального золота вывески.

Мелман бежала на месте. Когда автомобиль остановился на углу, она вышла из тени стеклянной башни и направилась к задней двери. Ее локти и ноги блестели от пота, а телефонный чехол болтался на животе. У нее была отдышка и она вспотела от бега, поэтому она тяжело упала на заднее сиденье с видом избавления на лице, как будто бы она долго не могла справить нужду в туалете.

"Все эти лимузины, Господи, как их можно различать???", сказала она.

Он прищурил глаза и кивнул.

"Мы как дети на выпускном”, сказала она, "или на какой-то дурацкой свадьбе. В чем прелесть?”

Он выглянул в окно, тихо, невозмутимо говоря о предмете из стекла и стали, там на безразличной улице, относительно которого он высказал свое замечание.

"Я сильный человек, который выбирает не делить свою территорию ни с кем. За это я должен извиняться?”

"Я хочу пойти домой и поцеловать своего Максима.”

Машина не двигалась, сбивающий с ног шум заставлял людей прикрывать уши, когда они проходили мимо, глухие гортанные звуки гремели из гранитной башни, которую возводили на южной стороне улицы, названной в честь какой-то известной инвестиционной фирмы.

"Ты знаешь, между прочим, какой сегодня день.”

"Я знаю.”

"Мой выходной, черт возьми.”

"Я это знаю.”

"Мне позарез необходим этот дополнительный день.”

"Я знаю.”

"Нет, ты не знаешь. Ты не знаешь, каково это. Я одинокая, борющаяся с трудностями мать.”

"У нас тут непростая ситуация.”

"Я мать, бегающая в парке, в то время как мой телефон буквально взрывается у меня на животе. Я думала это няня детей, которая никогда не звонит, если температура не достигнет 40 градусов. Вот это непростая ситуация! А тут что за ситуация? Ситуация с йеной, которая может раздавить нас в течение нескольких часов. "

"Выпей воды. Сядь на банкетку.”

"Мне нравится сидеть лицом к лицу. Мне обязательно смотреть на все эти экраны”, сказала она. "Я знаю, что происходит.”

"Йена упадет.”

"Правильно.”

"Потребительские расходы падают”, сказал он.

"Правильно. Кроме того Банк Японии оставил без изменений процентные ставки.”

"Это случилось сегодня?”

"Это произошло сегодня ночью. В Токио. Я позвонил источнику в Nikkei, пока ты бегала.”

"В то время пока я тащила свое тело от Мэдисон авеню сюда.”

"Йена не может подняться выше.”

"Да, это правда”, сказал она. "Кроме того это уже произошло.”

Он посмотрел на нее, утонченную и мокрую. Машина тихонько ехала вперед, и он почувствовал, как шевельнулась тоска, которая вынырнула из глубин пространства, чтобы настигнуть его здесь в центре города. Он посмотрел в окно, на людей на улице, рассматривая как они создают собой странную композицию - они махали таксистам и переходили улицу на запрещающий свет светофора, по одиночке и все вместе, и стояли в очереди у банкоматов в Chase Bank.

Она сказала ему, что он выглядит унылым.

Автобусы грохотали по авеню, кашляя и задыхаясь, один за другим, заставляя людей на тротуаре суматошно бегать… живая добыча. Ничего нового, обычный ритм жизни большого города. Строители ели свой ланч прямо на тротуаре, напротив стен банка, вытянув ноги в пыльных сапогах, оценивающе смотрели на потоки мимо бегущих людей. Торжественный марш быстротечной жизни. Они как будто оценивали каждого, темп и стиль, женщин в коротких юбках, женщин в спортивных шортах и наушниках, женщин на шпильках. Высокие, маленькие, с белыми зубами и ногтями, как в вампирских фильмах, словно сошедшие с фрески. Рабочие тревожно наблюдали за каждым проявлением ненормальности, пародируя всех, у кого были ненормальные прически, одежда и походка. Особого внимания удостаивались 40-летние холеные мужчины и придурки с сотовыми телефонами, которые раздражали больше всех.

Это были сцены, которые обычно будоражили его, огромный хищный поток города, физическое отождествление воли и безгранично властного эго города. Все это властвование промышленности, коммерции и толпы имело в себе какой то анекдотический момент.

Он слышал и видел себя как будто со стороны. Наблюдал за своим телом.

"Я не спал прошлой ночью”, сказал он.

Автомобиль пересек Мэдисон и остановился напротив Коммерческой библитотеки как было запланировано. Вдоль улицы было много закусочных. Он наблюдал за людьми в них, жизнь останавливается во время ланча. Что скрывалось за такими мыслями?

Он подумал об официантах, убирающих крошки со столов. Официанты будут жить вечно. Клиенты, появлялись один за другим, чтобы по пути поесть супа с крекерами.

Человек в костюме и галстуке приблизился к машине, неся небольшую сумку. Эрик отвернулся. Он ни о чем не думал, полностью сосредоточившись на бизнесе, который правит пафосным миром. Человеческий разум способен на такие метаморфозы, тактика уклонения, естественная реакция на предстоящую угрозу. Человек в строгом костюме с бомбой в сумке. Ничего благословенного и судьбоносного в этом нет. Нет времени для истерик, полное спокойствие и сосредоточенность это инстинкт самовыживания в условиях опасности.

Когда человек постучал в окно, Эрик не смотрел на него.

Торвал уже был там, непроницаемый взгляд, рука в кармане пиджака. С ним были 2 помощникам, мужчина и женщина, склонившиеся к нему, как будто появившиеся из обеденной суеты улицы.

Торвал наклонился к человеку и сказал "Кто вы?”

"Простите?”

"У меня мало времени.”

"Доктор Ингрэм.”

Торвал заломил человеку руку за спину и прижал его к автомобилю. Эрик наклонился к окну и опустил его. Запахи еды смешались в воздухе, кориандр и луковый суп, вонь от жарящейся говяжьей котлеты. Помощники образовали свободный кордон, стояли лицом к центру событий.

Две женщины вышли из ресторана Йодо Япония, а затем вернулись обратно.

Эрик посмотрел на человека. Он хотел, чтобы Торвал пристрелил его или по крайней мере приставил оружие к его голове. Он сказал, "Кто ты мать твою?”

"Доктор Ингрэм.”

"Где доктор Невиус?”

"Вызвали внезапно. Личное дело.”

"Говорите медленно и четко.”

"Внезапно вызвали, я не знаю зачем, возможно семейный кризис. Я его коллега.”

Эрик думал об этом.

"Я однажды вам промывал ухо.”

Эрик посмотрел на Торвала и коротко кивнул, дав разрешение впустить мужчину в автомобиль. Закрыв окно Эрик разделся по пояс. Ингрэм открыл сумку, в которой лежало множество медицинских инструментов. Он приложил стетоскоп к груди Эрика. Эрик вспомнил, где пропала его майка, она осталась на полу спальни Диди Фанчер.

Он смотрел мимо Ингрэма, пока тот слушал сердцебиение. Автомобиль постепенно двигался на запад. Он не знал почему стетоскопы все еще использовались. Они словно инструменты древности, причудливые, как кровососущие черви.

Джейн Мелман сказала, "Ты делаешь это каждый день?”

"Каждый день.”

"Независимо ни от чего?”

"Где бы я ни был. Совершенно верно. Независимо ни от чего.”

Она наклонила голову и отпила из бутылки минералки.

Ингрэм сделал эхокардиограмму. Эрик лежал на спине, поэтому не совсем понимал, что он видел, то ли компьютерную схему сердца, толи само сердце. Казалось бы, обычная картинка в метре от тебя, но то, что это было сердце имело уже совсем другой контекст. Невероятный и неосязаемый механизм жизни. Каждое сердцебиение предполагает поток крови передающий невероятное количество информации. Сколько таинственности и мистики в этом маленьком функциональном мускуле. Он почувствовал власть своего тела, механизм временной эволюции, силу предков. Каким слабым его сделало собственное сердце. Но это так, и это страшит. Видеть свою жизнь сквозь призму собственной грудной клетки. Вся его жизнь пронеслась в маленьких картинках, как будто бы все происходило без него. Он не разговаривал с Ингрэмом. Он не считал нужным разговаривать с ассистентом. Он всегда консультировался с Невисом и только с ним. У Невиса было что-то особенное. Он был высоким и коренастым. Его волосы уже покрылись сединой, а в голосе едва улавливался среднеевропейский акцент. Ингрэм же разговаривал как робот. Сделайте глубокий вдох. Повернитесь налево. Ему было трудно говорить новые фразы, слова повторялись в одной и той же утомительной последовательности.



Космополис. Часть 1. Глава 6

Мелман спросила: "Так что вы делаете осмотры каждый день???"

"По-разному", ответил он.

"Итак, он приходит к вам домой на выходных?"

"Джейн, мы умираем на выходных. Люди. Такое случается"

"Да вы правы. Я не подумала об этом."

"Мы умираем потому, что это выходные"

Он все еще лежал на спине. Мелман сидела около его головы, так что ее лицо находилось над ним.

"Я думала мы едем, но мы стоим."

"Президент в городе."

"Да, вы правы. Я думала, что видела его эскорт, когда выходила из парка. Вдоль 5 авеню ехала колонна лимузинов в сопровождении мотоциклов. Я еще подумала "Столько лимузинов для одного президента", не понимаю. Но как оказалось это были похороны известного человека."

"Люди умирают каждый день", сказал он ей.

Он сел на стол, и Ингрэм ощупывал лимфатические узлы под мышками. Он указал на жирок и клеточный детрит.Он увыдел прищь внизу живота и был немного раздосадованный этим.

"Ну и что мы с этим будем делать?”

"Пусть это сначала проявит себя.”

"Что? Ничего не будем делать?”

"Пусть проявит себя”, сказал Ингрэм.

Ему понравилось впечатление от разговора. Оно пробуждало воспоминания. Он обратил внимание на Ингрэма. У него, в частности, были усы. Эрик не замечал их до сих пор. Он ожидал также увидеть очки. Но мужчина не носил очки, хотя исходя из типа лица и общей манеры должен был носить, как человек, который носит очки с раннего детства, выглядел сверх защищенным и изолированным, преследуемый другими детьми. Можно поклясться, что он выглядел как человек, который должен носить очки.

Он попросил Эрика встать и отрегулировал смотровой стол до половины. Потом попросил его снять брюки и рубашку и наклониться к столу, расставив ноги.

Он сделал это, оказавшись лицом к своему директору по финансам.

Она сказал, "Смотри, у нас есть два слуха, работающих на нас. Во-первых, это банкротства в течение шести месяцев подряд.

Почти каждый месяц. А сколько еще обанкротиться крупных японский корпораций! Это хорошо.”

"Йена падает.”

"Это потеря веры. Это заставит йену падать.”

"А доллар будет за это расплачиваться”.

"Йена упадет”, сказала она.

Он услышал тихий шорох латекса. Затем Ингрэм ввел в него палец.

"Где Чин?”, спросила она.

"Работает над визуальными диаграммами”.

"Этой тенденции нет в диаграммах.”

"Есть”.

"Этого нет в графиках акций технологических компаний. Ты можешь видеть здесь только существующие диаграммы, показывающие предсказуемые объекты. А здесь нечто совсем другое.”

"Мы учим его видеть.”

"Это ты должен видеть. Ты же провидец. А он кто? Ребенок. У него крашеная полоса в волосах и серьга в ухе.”

"У него нет серьги.”

"Если он и дальше будет таким не от мира сего, то нам придется вызывать реанимационную бригаду”, сказал он. "А какой второй слух?”

Ингрэм ощупывал простату. Он проверял поверхность железы через стенки прямой кишки. Это было больно, вероятно из-за напряжения мышц анального канала. Это причиняло боль , которая перемещалась по цепочке нервных клеток. Он стоял нагнувшись и из этого положения смотрел прямо в лицо Джейн. Ему понравилось смотреть на нее, что удивило его. В офисе она была крайне собрана, скептична, враждебна, замкнута и обладала даром никогда не жаловаться. Здесь, она просто мать-одиночка на пробежке, сидящая на откидном сиденье, запинающаяся и трогательная и какая-то изможденная. Прядки волос на лбу были мокрые и гладкие, с проблесками первой седины. Бутылка воды болталась в худой руке.

Она не сводила с него взгляда. Они смотрели в глаза друг другу. Ее ключицы торчали поверх топика. Он захотел слизать пот с ее запястья.

"Есть слух с участием министра финансов. Предполагается, что он в любое время может подать в отставку”, сказала она.

"Какой-то скандал вокруг неправильно истолкованного комментария. Он сделал комментарий по поводу экономики, который мог быть неправильно истолкован. Вся страна анализирует смысл этого комментария. Или это даже не касалось того, что он сказал. Это случилось, когда он сделал паузу. Они стараются истолковать смысл этой паузы. Она могла быть более продолжительной даже, чем правильная речь. Она могла бы быть более "живой””.

Когда Невиус делал ему масаж простаты, процесс занимал секунду, просто туда и обратно. Ингрэм исследовал так, как будто исследовал "темные факты”. Джейн была фактом. Она зажала бутылку между ног, колени были расслаблены, и наблюдала за ним. Ее рот был открыт, показывая большую щербинку между зубами.

Что-то резко проскочило между ними, симпатия, которая была выше общепринятых стандартных значений. Она охватывала и заключала в себе эти значения, сострадание, влечение, нежность, всю физиологию процессов нервной системы, сердцебиение и секрецию, огромную силу сексуального возбуждения, притягивающего его к ней. И все это в то время пока Ингрэм копался пальцем в его заднице.

"Таким образом, вся экономика бьется в конвульсиях”, сказала она, "потому что человек просто перевел дыхание.”

Он чувствовал датчик УЗИ в своем заду. Ингрэм двигал им и пытался увидеть как можно больше. Инородное тело причиняло ему невыносимую боль, он безумно хотел закончить столь болезненную процедуру, результаты которой высвечивались на экране. Время от времени, когда он не смотрел на Джейн, Эрик поглядывал на монитор компьютера.

"Ты сжала бутылку с водой.”

"Это такой мягкий пластик.”

"Ты сжала ее и сейчас задушишь.”

"Не в этом дело.”

"Это сексуальное напряжение.”

"Это ежедневная нервотрепка.”

"Это сексуальное напряжение,” сказал он.

Он попросил Ингрэма достать свободной рукой очки из пиджака на вешалке рядом с ним. Он сделал это. Эрик надел свои очки.

"День как этот.”

"Что?”, спросила она.

"Мое настроение меняется. Но пока я жив и здоров, я силен. Ты знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? Я вижу женщину, которая хочет быть бесстыдной. Скажи мне, что это неправда. Ты хочешь потакать своему телу в безделье и в полноте жизни. Вот поэтому ты бегаешь, чтобы избежать пассивности в твоей жизни. Скажи мне, и я изменю это. Ты сама не можешь с этим справиться. У тебя все на лице написано, причем редко увидишь на чьем-либо другом лице. Что я вижу? Что-то ленивое, сексуальное и ненасытное.”

"Мне так комфортно.”

"Эта женщина сидит внутри тебя. Что я вижу? Сейчас я гораздо более взволнован, чем был со времен безумных подростковых ночей. Взволнован и смущен. Глядя на тебя, я чувствую, что у меня встает, даже в ситуации, совсем не способствующей этому.”

"Эта ситуация не станет для тебя проблемой. Она не будет иметь развития в психологическом плане”, сказала она. "И всегда будет говорить тебе, что происходит у тебя за спиной.”

"Опять тоже самое. День как этот. Когда я смотрю на тебя, то чувствую буквально электрическое напряжение. Скажи мне, что ты не чувствуешь тоже самое. В ту минуту, когда ты села здесь в своем костюмчике для бега. Это какой-то прискорбный случай иудейско-христианского бега трусцой. Бег – это не для тебя. Я смотрю на тебя и вижу, кто ты на самом деле. Ты – мокрая, пахнущая. Ты женщина, которая рождена, чтобы сидеть здесь на этом кресле, пока мужчина говорит ей, как она возбуждает его.”

"Почему мы никогда не проводили вместе время таким образом?”

"Секс сам нашел нас. Секс смотрит сквозь нас. Вот почему это так сокрушительно. Это избавляет нас от всяких приличий. Я вижу рядом с собой обнаженную женщину, в изнеможении и желании, поглаживающую пластиковую бутылку, зажатую между бедер. Должен ли я думать о ней как об управленце и матери? Она видит мужчину в унизительной позе. Разве это тот человек, которым я являюсь, со спущенными до лодыжек штанами и оттопыренной задницей? Какой вопрос он может задать себе из такого положения? Глобальные вопросы, над которыми бьется наука. Почему так, а не эдак? Почему музыка, а не шум? Прекрасные вопросы странным образом посещают его в этот унизительный момент. Или он ограничен в перспективе, думая в этот момент только о себе? Думая о боли.”

Боль была локализована в одном месте, но, казалось, она поглотила все вокруг. Было так больно, что слова и звуки с улицы невыносимо звенели в его голове, ему казалось, что болит все тело, каждая клетка, каждый атом его естества. Адская боль, однотонная и тягучая. Он не мог совладать с собой от боли, как будто бы его мозг был на грани взрыва, хотя болел не мозг, а мочевой пузырь. Врач все еще копался внутри него. Он мог думать и говорить о других вещах, но чувствовал только боль. Весь мир сжался до размеров его железы, до этого обжигающего факта его биологии.

"Сожалел ли он о потере достоинства и гордости? Или это тайное желание к самоуничижению? Он улыбнулся Джейн.

"Является ли его мужество обманом? Любит ли он себя или ненавидит? Я не думаю, что он знает. Или все меняется каждую минуту. Или вопрос настолько неясный относительно того, что он делает, что он не может разобраться в нем, чтобы ответи

Невинность мусульман

Деньги - Пирамида долгов

Первый раз я посмотрел этот фильм 5 лет назад. Впечатление трудно описать так как то что я узнал тогда, понимаю только образно. Советую всем посмотреть если есть тяга к познанию НОВОГО и НЕИЗВЕСТНОГО о нашем современном мире....